23:58 

ФБ-2016, пост первый.

Laora
Милосердие выше справедливости (с)
Первый текст с ФБ-2016, который несу к себе)
Этот фик я написала на спецквест для команды Kyou Kara Maou. Заданием была цитата: "Если вы каждый день живете так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы" (с) Стив Джобс. Идеально подходило под идею и то видение этого текста, которое сформировалось у меня в голове)
Написанию фика поспособствовала философия герметизма на дилетантском уровне ее понимания - и переводная аналитика про каноничного Вольфрама, "Ода канонному Вольфраму". Большое спасибо Lavender Prime за перевод и Lina285 - за обсуждение канона в личке :heart: Спасибо всем, кто прочел этот текст.
И, конечно, спасибо katsougi. Без тебя этого фика бы не было.

Название: Принцип полярности
Автор: Laora
Бета: Estimada
Фандом: Kyou Kara Maou
Персонажи: Вольфрам/Юури, мельком Мурата, Аниссина, ОЖП, остальные упоминаются
Категория: преслэш
Размер: миди, 6397 слов
Жанр: небеспросветная драма, character study
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Вольфрам разрывает помолвку с Юури, после чего ему представляется шанс начать все заново.
Примечание/Предупреждения: очень возможные проблемы с матчастью романов ККМ; авторская трактовка основных семи принципов герметизма; ООС персонажей, обусловленный описанными в тексте причинами; фрагментарная АУ; пробегают оригинальные женские персонажи
Посвящение: текст написан в подарок для katsougi и по ее идее, от и до.)

— Как вы думаете, что такое душа, лорд фон Бильфельд?
Вопрос чуть не заставил Вольфрама поперхнуться, но нежелание пролить выдержанное вино, которое они с его высокопреосвященством распивали на двоих, оказалось сильнее этого порыва. Неужто Мурата Кен, в прошлом Великий Мудрец, а теперь — человек с Земли, проводящий с Юури времени больше, чем кто-либо, позвал его на встречу только чтобы поговорить о душе? Вольфрам рассчитывал — говорить они будут о Юури, и готовился к этой беседе тщательнее, чем к настоящему сражению.
Вместо сражения он получил непонятные уловки. Или это так Мурата Кен подводит к основной теме, издалека? Тоже еще, дипломат.
По правде, Вольфрам не питал к Мурате ни малейших симпатий. Во-первых, он ни слова не мог сказать в простоте, этим поразительно походя на Конрата. Во-вторых, был к Юури еще ближе, чем Конрат. Вольфрам помнил арену Великого Шимарона, на которой Мурата сказал про Юури: «Я увеличиваю его силу. Больше, чем двое. В критических ситуациях — в несколько раз. Но природа этой магии тоже может измениться. Она станет более агрессивной, возможно, более опустошительной. В конце концов, наша связь была создана для масштабных разрушений». Эти слова про «связь» Вольфраму еще тогда не понравились: Мурата намекал, что его с Юури отношения длятся века, что они знают друг друга по прошлым жизням; Мурата помнил свои предыдущие реинкарнации с первой до последней — череда воспоминаний, терзавшая слишком большое сознание.
Наконец, Вольфрам не особенно уважал как жриц Истинного Короля, так и его главного жреца — то есть, Великого Мудреца. Мурату. Жриц Вольфрам в свое время пытался подкупить всем, чем мог, чтобы пробраться в храм и узнать что-нибудь про исчезновение Юури; верховную жрицу Истинного Короля, Ульрике, однажды довел до слез и чуть не сжег дверь в ее комнату. Остановила его тогда Гизела, убедившая Ульрике все-таки открыть.
Истинный Король Вольфраму тоже не нравился, но в причины этой неприязни вдаваться было не время и не место.
— Тебе лучше знать, — отрезал Вольфрам. Он не утруждал себя условностями вроде излишне вежливого обращения — что, казалось, Мурату только забавляло. — Но ты же помнишь свои прошлые жизни, так? Прошлые жизни были у всех мазоку. Это доказывает, что душа существует.
— Я спрашивал не о существовании души, а о ее природе. Возможно, это всего лишь определенные химические реакции? Если они совпадают у тела до и тела после — перерождение души происходит. А может, душа — это электричество?
— Не мели чепуху. — Говорить с Муратой так не следовало, Вольфрам это понимал, но сдержаться не мог. Он зачастую не умел контролировать эмоции и полагал это своей сильной стороной, что бы кто ни говорил.
— Электрические импульсы, путешествующие по нервам и ганглиям... может, это и есть душа? Возможно, мы просто недооцениваем электричество. Что, если личность живет в каждой розетке?
Вольфрам честно попытался вспомнить, что такое розетка. Вроде бы на Земле... рассуждения Юури о Земле зачастую вгоняли его в ступор, как и прорывающиеся в речи жениха незнакомые слова. Сам Юури называл их «англицизмами», словами, просочившимися в японский язык из другого.
Да какое это имеет значение, в самом деле. Ясно, что Мурата не ждет ответа. Он просто издевается, как когда сказал — Вольфрам «прекраснее бога», то есть, Истинного Короля, и эти издевки более изощренны, чем «я все знаю» Конрата или поддевки его сослуживца, Йозака, которому очевидно не нравилось, что Конрат столько возится с Вольфрамом, а потом и Юури. То-то Йозак и Мурата быстро нашли общий язык — они вообще похожи. А Конрат...
Конрат.
— Или вы полагаете, все дело в воображении? Как Вселенная есть мысленный образ Единого, так и душа формируется в соответствии с тем, что представляет мозг? Близок ли вам герметический принцип ментализма, лорд фон Бильфельд?
Чувство, будто над ним смеются, достигло апогея. Вольфрам поднялся из-за стола так резко, что расплескал вино.
Он мог перепить кого угодно, но не переговорить — ему всегда было проще действовать. Мурата за свои тысячи лет поднаторел в спорах и словесных узорах не в пример лучше. У него было на это время.
Если бы у самого Вольфрама было столько времени; если бы можно было, ошибившись, всякий раз начинать заново, с контрольной точки отсчета. Тогда он бы не оскорбил мать Юури при первой встрече — и не пришлось бы извиняться; тогда он смирил бы свою настойчивость, свою ревность, чтобы не отпугнуть...
Вольфрам не привык врать самому себе. Ничего бы он не смирил, просто бы не смог. Взять себя под жесткий контроль означало сломать что-то очень важное — он и правда был избалованным эгоистичным бездельником, любимым племянником дяди Валтораны, испорченным ребенком, который лишь незначительно повзрослел за годы приключений с Юури.
Если бы смирять себя приходилось с детства, как старшему брату Гвендалю, образцу великолепного вкуса, который Вольфрам у него унаследовал; или как Конрату — у них обоих, Конрата и Гвендаля, был тот, за кем следовало присматривать.
У Вольфрама — не было. До появления Юури.
— Куда же вы, лорд фон Бильфельд? — В голосе Мураты слышалась уже неприкрытая насмешка.
А и правда, куда? Можно посидеть с Гретой — ведь, в конце концов, она — единственное, что связывает их с Юури. Потому он, Вольфрам, так гордится своей дочерью перед другими отцами, потому носит пижаму, парную с ее, потому решил рисовать ее портреты каждый год, чтобы отслеживать, как она взрослеет.
Нет, дело не в Юури. Юури и здесь остается в стороне — неуловимый, подверженный своему вечному идиотизму, мао на полставки, постоянно отсутствующий. Юури, пытающийся раз за разом объяснить: они с Вольфрамом — «просто друзья», Юури, не собирающийся подписывать брачный контракт.
Вряд ли Юури всерьез хотел изменять Вольфраму: просто так получалось. Трудно хранить верность тому, кого не считаешь своей парой; трудно не улыбаться другим людям и не испытывать к ним теплые чувства — а ведь это измена более страшная, чем непристойные телодвижения. Если возлюбленный спит хоть со всем миром, но потом всегда возвращается — это одно. Вольфрам, конечно, такого бы не потерпел, хотя как знать — он согласился остаться с Юури несмотря на то, что у того низкое происхождение и дядя мог бы разозлиться, даже лишить Вольфрама дворянства. Неизвестно, на какие жертвы еще могла толкнуть его любовь — Вольфрам предпочитал об этом не задумываться, иначе становилось совсем грустно.
Грустно было и оттого, что Юури не спешил возвращаться к Вольфраму. Невинный, ужасный, жестокий, хороший король, хороший друг; ему было неловко в компании Вольфрама. Едва они оставались наедине, Юури норовил сбежать, и вовсе не оттого, что смущался. Просто он мастерски избегал любого давления, как и положено хорошему королю, а быть с Вольфрамом не хотел. Не захотел бы, даже останься они последними живыми существами на планете, — в этом Вольфрам был свято уверен.
Помнится, он перехотел приезжать в Японию, когда услышал, что там, на Земле, не сможет жениться на Юури; здесь сам Юури не собирался на нем жениться, хотя и мог. Юури рос на Земле, там были другие правила. Конечно, чувства сильнее правил — если бы Юури и правда его любил...
Но Юури не любил. И время ничего не могло изменить. Между ними возникла и окрепла связь, но не такая, какую хотел Вольфрам.
Вольфрам думал, что смирился с этим и что в любом случае проведет остаток жизни, путешествуя с Юури по миру и вытаскивая его из очередных неприятностей, в которые тот, естественно, не замедлит угодить.
Разговор с Муратой — кто бы мог подумать, о душе, — заставил пересмотреть собственные взгляды. Еще точнее — он стал последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Конечно, Вольфрам никогда не оставит Юури. Ну разумеется, ведь они друзья. Но зачем в таком случае нужна эта помолвка, которая всегда будет лишь формальностью? Вольфраму не получить от Юури того, чего он хочет, пора бы признать это и сдаться. Отступить в сторону.
Потому что, пока помолвка действительна, Юури тоже не получит того, к чему стремится. Рано или поздно ему кто-то понравится, по-настоящему, и он упустит свой шанс из-за Вольфрама, не захочет обижать «дорогого друга». В итоге все будут несчастны.
Юури никогда не скажет прямо, но ведь он, Вольфрам, повзрослел. Он это может — сказать. Вернее, разорвать. И никогда не возвращаться.

***

— Вы слышали? Говорят, лорд фон Бильфельд разорвал помолвку!
— Сам? Да быть того не может. Возможно, он застал его величество за изменой?
— Или изменил ему сам и не смог вынести угрызений совести?
— Ах, как это романтично!
Вольфрам сцепил зубы и прошел мимо приоткрытой двери, из-за которой доносились голоса служанок. Искушение вломиться и наорать было велико, но он сдержался.
Если сдержаться означает сломать себя, то в этом Вольфрам начинал постепенно преуспевать.
А может, этим и впрямь определяется взросление — умением контролировать собственные поступки. Раньше служанки бы так просто не отделались...
Потому они и не любили его, должно быть. Открытость Вольфрама была обратной стороной его бесцеремонности: женщинам он вообще не слишком нравился, потому что не привык нежничать с ними. У него не получалось быть любезным, да и «прекрасным» полом он не интересовался, небезосновательно считая, будто способен затмить любую девушку по красоте...
Безосновательно, как оказалось. Ведь Юури предпочитал девушек, и красота Вольфрама на малейшего воздействия на него не оказывала. Он мог любоваться улыбкой «друга», так же, как любовался бы закатом или луной, но всякий раз шарахался, если Вольфрам пытался к нему прикоснуться.
Просто потому, что тот не был девушкой. Красота, в конечном итоге, ничего не значила.
Нет. Даже будь Вольфрам девушкой, Юури едва ли полюбил бы его. Ему нравились другие, кроткие и тихие, сдержанные, острые как наточенная сталь, но не снаружи — внутри. Вольфрам был слишком ярким для него, слишком огненным, его «снаружи» ничем от «внутри» не отличалось, и такая эмоциональная обнаженность отпугивала Юури. Оставляла его в стороне.
Им было не сойтись, как воде и пламени, Вольфраму следовало бы знать.
— Вольфрам? — Он прошел бы, не остановившись, но следующее слово заставило замереть на месте: — Хани-чан?
Этим прозвищем, «сладенький», Вольфрама называла только мать, единственная женщина, которая всегда была к нему благосклонна. Впрочем, были же еще Грета и Аниссина, Ядовитая Леди, — ее Вольфрам не мог не слушать, как и Гизелу, они обе внушали ужас пополам с уважением. Вольфрам дорожил своей семьей, он защитил бы Конрата от пьяного оборотня, если бы понадобилось, но выступить против Аниссины, чтобы спасти Гвендаля от ее опытов, не отважился бы никогда. На это и его смелости не хватило бы.
— Что за Хани... Не смей так ко мне обращаться, я уже не ребенок, — буркнул Вольфрам.
И поднял на Юури глаза.
Тот смотрел с нескрываемым сочувствием.
— Вольфрам, у тебя все... все нормально?
— А как оно еще может быть, — истерика скрывалась неподалеку — только руку протяни. И это крыло замка придется опять отстраивать.
Нет. Юури должно быть как лучше. Если Вольфрам и правда его любит, не стоит вести себя будто эгоистичный бездельник.
Между высшим и низшим миром нет разницы, гласил второй принцип герметизма, о котором говорил Мурата. Макрокосм и микрокосм ничем не отличаются, то, что находится вверху, аналогично тому, что находится внизу. Принцип соответствия или аналогии.
Простые мазоку не вправе требовать от объектов своей страсти взаимной любви. И он, Вольфрам, — тоже, неважно, что при его богатстве даже ходить по магазинам не требуется, ему все приносят на дом.
Если любишь — отпусти. Будь ты хоть дворянин, хоть сам король.
Останься помолвка в силе — и Грета бы вышла замуж раньше, чем они поженились. Хотя, конечно, Вольфрам, как ответственный отец, предпочел бы жениться на ней сам, чем отдать ее в жены неподходящему мужчине...
У него еще будет шанс это сделать — теперь, когда помолвка с Юури разорвана, а Грета по-прежнему обожает его, Вольфрама. Ведь, хотя она была единственным, что связывало их с Юури, на самом деле заботился о ней чаще всего Вольфрам. Юури слишком редко появлялся в замке Клятвы-на-крови.
Это были горькие, неправильные мысли. Вольфрам пытался сдерживаться, соответствовать правилам приличия. Он, правда, пытался, изо всех сил, но это был уже не он. Скрывая свои чувства, он убивал себя.
Пройдет год, потом десять, потом сорок. Юури состарится и умрет, умрет и Грета, а Вольфрам будет танцевать на балах, как раньше, петь приятным низким голосом и рисовать — в собственном, неповторимом стиле. Вольфрам будет путешествовать, может, выращивать розы, как Гюнтер, и, как Гюнтер, заведет себе дневник — у него был такой раньше. В том дневнике Вольфрам фантазировал про свою совместную жизнь с Юури, пока не понял — его фантазии навсегда таковыми и останутся.
«Как Вселенная есть мысленный образ Единого, так и душа формируется в соответствии с тем, что представляет мозг», — так сказал Мурата. Принцип ментализма. И верно: Вольфрам сформировал свою любовь к Юури сам, создал ее, как изысканный танец, как пение, как самый лучший рисунок или запись в дневнике.
И теперь не мог уничтожить. Может, и Гюнтер любил так свою умершую жену, потому и казался оторванным от жизни. Но Гюнтер давно привык скрывать собственные эмоции, а Вольфрам...
Вольфрам уже понял — долго он так не выдержит. Не сможет жить, зная, что они с Юури не будут вместе, не сможет жить, когда Юури умрет. Не узнает Юури, как Мурата или Конрат, если встретит его снова, в новом перерождении, не полюбит его другим.
Это была ловушка, в которую Вольфрам сам себя загнал.
Пошатываясь, он повернулся к Юури спиной — и ушел, не обращая внимания на крики.
«Романтические» бредни о двойном самоубийстве — вернее, об убийстве любимого человека и последующем суициде — всегда казались Вольфраму страшным бредом.

***

— Вы неважно выглядите, лорд фон Бильфельд. — Мурата стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Вольфрама очень серьезно. — Будто перепили. Но спиртным от вас не пахнет, да и к тому же я знаю, что вы не пьянеете.
— Снова хочешь поговорить о душе?
— О материи, — поправил Мурата с легкой улыбкой. — Согласно принципу вибрации, все проявленное, все, что существует, материальное и духовное, является лишь различными вибрациями... проявлениями единого начала. Следовательно, если какая-либо вибрация исчезнет... ничего не изменится. Первоначало все равно проявит себя. В этом секрет того, почему мы перерождаемся.
— Все-таки душа, — поморщившись, подытожил Вольфрам.
— Душа бесконечна. А материя — нет. Думали ли вы о том, что умрете, лорд фон Бильфельд?
— Нет.
— Разумеется, вы еще слишком юны, по меркам своего народа. Вы будете жить долго... В отличие от его величества. И ваша боль будет жить вместе с вами. Есть надежный способ стереть ее, как ластиком. Чтобы остались только воспоминания, без прилагающихся к ним чувств. Вы вообще легко избавляетесь от травматичных воспоминаний, не так ли, лорд фон Бильфельд? Вы слишком эмоциональны — будь у вас хорошая память на стрессовые ситуации, вы просто не смогли бы жить.
Мурата говорил правду: Вольфрам плохо запоминал то, что его шокировало. Вот только о Юури он забыть не сможет.
— Вас можно назвать устойчивым, вы заботитесь о своей материи. Много едите, даже сразу после пробуждения, сладко спите, умудряясь пропустить самые серьезные события таким образом. Вы даже способны спать стоя. Вы любите принимать ванны с розовыми лепестками, песком или морскими огурцами; вам нравятся линии загара, которые остаются, если загорать в одежде. Вы активно интересуетесь сексом — ваша первая любовь, его величество, не была воспринята вами как недостижимая и платоническая, в первую же ночь после помолвки вы пришли в его кровать. Это была потребность материи, разве нет? Вы представляли, как Юури, сильный и уверенный, способный успокоить вас даже в самой критической ситуации, будет слизывать ваши слезы и доводить вас до исступления, пока вы не начнете кричать. Это казалось вам самым главным. Как все подростки, вы переоценивали секс.
— Ты...
Перед глазами все почернело. Хотелось придушить Мурату, уничтожить, заставить его заткнуться, но Вольфрам не видел его и не мог этого сделать. А тот продолжал пластать его, Вольфрама, живое чувство с непринужденностью хирурга.
Или того, кто все слишком хорошо понимает, но больше ничего не чувствует. Мурата перерождался бесчисленное количество раз и все помнил: переплетение предательства и дружбы, любви и страданий, — этот запутанный клубок больше не имел над ним власти. Потому Мурата терпеливо распутывал чужие клубки, стараясь не оборвать нити, но обрывая все равно.
Потому что любовь заставляет сиять самые неприглядные поступки, самые сильные желания, самые уродливые проявления души и тела. Все предстает в другом свете, которого Мурата больше не видел.
— Его величество, росший в мире, где секс одновременно доступнее и табуированнее, чем в Шин-Макоку, оказался взрослее вас. Он с самого начала придавал больше значения душе, чем телу, — это вас, в конечном итоге, и покорило. Ведь, какое значение вы бы ни придавали своей материи и условностям света, ваша душа... то, что у вас внутри... все равно сильнее того, что снаружи. Если она болит — вам никак не унять эту боль. И больше ничего не изменить — потому что вы слишком мало знаете о его величестве.
— Заткнись, — прохрипел Вольфрам. Было такое чувство, будто его душат, он задыхался. — Я знаю... о Юури... достаточно!
— И в чем же это проявляется? В том, что вы отвергаете Мао, часть его души, и видите кошмары об его «уродливой» силе так же, как о песчаных пандах? В том, что запугиваете его и разносите его идиотизм в пух и прах? В том, что ущипнули его за задницу при знакомстве с королем Сарареги? Или в том, что говорите непристойности во сне и липнете к нему, как липли бы к любому, кто спал рядом? Вы читали все его четыре дневника, вы приходите в ярость, когда кто-то, кроме вас, называет его слабаком, вы изучаете «желтую прессу», посвященную обсуждениям ваших отношений; вы провели уйму времени, вместе с ним прячась в ящике с апельсинами, и признались ему в любви — перед тем, как врезать кулаком в живот. Но это делает вас ближе только материально. Не духовно. Вы отрицаете его душу — именно это заставляет вас так страдать. Насколько близкими друзьями вы бы ни были, вашим душам никогда не соединиться. Единение тел вы воспринимали как то, что может все исправить, но не так давно поняли — нет. Ничего подобного. Вы, в конце концов, перестали быть подростком. Потому и разорвали помолвку. Теперь вы страдаете, как взрослый человек.
— Иди... ты...
— О, я ни в коей степени не собирался вас уязвлять, — Мурата лгал, не краснея, только поблескивая стеклами очков. — Напротив, я собирался предложить вам самый лучший выход из создавшегося положения. Сила вашего воображения гораздо больше, чем вы думаете. Вы можете избавиться от страданий, от чувств к его величеству, от этой материи и этой жизни — следует только захотеть. Я говорю не о смерти, а о «сбросе» этой реальности. Вы способны на нее и даже вспомните, почему, если постараетесь.
«Сброс» реальности. Мурата говорил о невозможных, неправильных вещах, но на мгновение эта мысль увлекла Вольфрама. Забыть обо всем, что мучило, самое главное — забыть о Юури...
О котятах, которых он не любил в детстве, ведь их обожал Гвендаль. О пушистых раскормленных кроликах, белых, которые жили в клетках в парке и охотно ели с рук. О том, как весело было играть Хищника, когда Юури поставил в Шин-Макоку адаптированный мюзикл «Чужой против Хищника». О том, как Конрат пытался вести себя с ним будто с ребенком, даже когда Вольфрам вырос, и какая нежность чувствовалась в прикосновениях его рук — плохо вяжущаяся с насмешливым взглядом. О любящем взгляде Греты, о наставлениях Джулии, о смехе матери и пугающей усмешке Гизелы. О вечном оптимизме Аниссины, о всех приключениях, которые Вольфрам пережил с появлением Юури. О том, как Юури уговаривал его не запираться в шкафу и вел себя словно невыносимый идиот, и как они раз за разом вытаскивали друг друга из ужасающих передряг...
Вольфрам не хотел забывать. Даже если придется платить за это вечными страданиями, терпеть немыслимую боль — он не хотел терять способность чувствовать.
Может, им с Юури никогда не соединиться, ни телами, ни душами, но было в их отношениях то, чего Мурата не заметил, проигнорировал в холодной погоне за фактами, то, что и было — «душа», или, может, «любовь». Точнее Вольфрам не знал.
Поэтому он молча покачал головой — и тогда лицо Мураты поплыло, изменяясь, превращаясь в совсем другое лицо.

***

— В Средние века и период Возрождения герметизм был доктриной европейских алхимиков, — молоденькая преподавательница говорила до того увлеченно, что, казалось, она и вправду видит этих самых алхимиков — в отличие от аудитории, по большей степени откровенно скучавшей. Вольфрам мог этому только поражаться: ему еще с детства было безумно интересно слушать других людей. Он впитывал новые знания как губка, хотя, к сожалению, не мог сказать, будто умеет достойно ими распорядиться. Теория давалась Вольфраму легче, чем практика, — так было и в учебе, и в отношениях. Он совершенно не умел сдерживать свои чувства и прикусывать язык, когда это было необходимо. С одной стороны, это позволяло Вольфраму остаться собой; с другой, он был очень одинок. Соученики, что в элитной школе, куда его устроила мама, что в университете, куда Вольфрам поступил собственными усилиями, сторонились его. Мама говорила, у Вольфрама еще есть два брата — от ее предыдущих мужей. Но братья жили далеко, да и мама тоже — время от времени она уезжала, причем туда, где не работал ни Интернет, ни телефон. А может, мама просто давала ему неправильные контакты.
В детстве такое положение вещей казалось совершенно естественным — Вольфрам с ранних лет привык заботиться о себе сам. Когда он повзрослел, чувство одиночества усилилось, и ничто не могло его развеять — кроме новых знаний.
— Наиболее интересен четвертый принцип герметизма, — продолжала преподавательница. Некоторые студенты записывали в по старинке припасенные конспекты, большинство строчили на планшетах или компактных ноутбуках. Или не строчили вовсе — парень, сидевший рядом с Вольфрамом, играл в какую-то онлайн-развлекаловку. А ведь с виду таким прилежным казался. Может, он уже знает все, о чем говорит преподавательница? Курс античной философии был выборным, на него записывались студенты с разных специальностей. Большинство из них, как этого парня, Вольфрам видел впервые. И учить на своих специальностях они могли совершенно другое. Не исключено, что их познания с курсом античной философии во многом пересекались. — Шибуя Юури, вы, конечно же, знаете этот принцип?
Похоже, преподавательница следила за аудиторией несколько лучше, чем могло показаться на первый взгляд.
— Принцип полярности, — парень, сидевший рядом с Вольфрамом, подхватился с такой готовностью, будто вовсе не отвлекался от лекции. — Провозглашает, что все имеет свою противоположность. Любые противоположности — лишь грани одного целого, две стороны одной монеты. Их всегда можно примирить одним парадоксом. В этот принцип вписывается теория множественности миров, к примеру... или то, почему могут сойтись вода и огонь. Тезис и антитезис по своей природе идентичны, но различны в степени, в полярности. Между ними — сдвиг в сто восемьдесят градусов.
— Как вы считаете, насколько этот принцип верен?
— Он верен для людей, живущих на одной волне. Если такие люди начнут между собой спор, он больше скажет об их сходстве, чем о различиях. Но зачастую люди даже не понимают, о чем спорят. Все относительно, — сказал Шибуя Юури. В аудитории послышались смешки.
А Вольфрам почувствовал, что у него приоткрывается рот.
Он жил на свете чуть более двадцати лет, но ни разу за это время не влюблялся — других забот хватало. Он начинал сомневаться в том, что способен на романтическую любовь; в юности определившись со своей ориентацией, Вольфрам полагал: ему доступна лишь плотская сторона любви.
Глядя на Шибую Юури, слушая его голос, Вольфрам с очевидностью внезапного понял: это не так. Здесь и сейчас — он был влюблен, и сам не понял, как это произошло.
Возможно, согласно принципу полярности. Почему бы и нет?
С присущей ему откровенностью Вольфрам подкараулил Шибую Юури после занятий, чтобы спросить:
— Ты хорошо разбираешься в герметизме?
Ответом ему был внимательный взгляд черных глаз, от которого пробрала горячечная дрожь:
— Хочешь, чтобы я дополнительно с тобой позанимался?
Все происходило слишком быстро. Вольфрам знал, что красив и мало кто сможет ему отказать — пока речь шла о желаниях тела. Но сейчас он не этого хотел.
— Хочу пригласить тебя в дельфинариум, — выдавил Вольфрам. И вдруг понял: он действительно этого хочет. — Ты знаешь, что дельфины — самые разумные существа на планете? Они задействуют свой развитый мозг на двадцать процентов — в отличие от людей, которые больше десяти процентов использовать не способны.
— Это не так, — Шибуя Юури нахмурился. — Этот миф, о «неполном» использовании человеческого мозга, хорош только для кино. На самом деле каждая доля мозга несет определенную функцию. «Неиспользуемых» частей попросту не существует. И еще — я предпочитаю девушек.
— Чего?! — Вольфрам почувствовал, как на него накатывает: когда такое случалось раньше, все заканчивалось печально. В школе он постоянно дрался — со всеми, кто косо посмотрит, и дело было не в том, что он умел драться и любил это. Он, конечно, умел, мама с раннего детства пристроила его на дзюдо и фехтование, но дело было в другом. Стоило разозлить Вольфрама — и он переставал себя контролировать. А выбесить его, как и успокоить, могла любая мелочь. Трагедия заключалась в том, что большинство людей предпочитало бесить друг друга, а не успокаивать. Задел кого-то, вольно или невольно? Ну вот пусть он теперь сам с этим и разбирается. Его проблема.
— Прости, — повинился Юури с таким видом, будто на него каждый день вешалась толпа соблазнительных геев. — Ты очень красивый, правда, и твое приглашение мне льстит.
Похоже, Юури к большинству не относился. Вольфрам с ужасом понял, что влюбляется в него еще сильнее.
— Если льстит — тогда прими его, — буркнул Вольфрам. — При дельфинах я к тебе приставать не стану. Разве тебе не интересно поговорить о них? Ты же любишь философию.
— Ума не приложу, как дельфины связаны с философией, — честно признался Юури.
— Они постоянно находятся в движении, то и дело поднимаются к поверхности воды, чтобы вдохнуть воздуха. Они не спят — потому грезят наяву. И в своих снах творят искусство, такое, что людям и не снилось. Разве тебе не интересно предположить, какой могла бы быть их культура? И почему они, питающиеся рыбой, всегда приходят тонущим людям на помощь? Почему они полагают нас братьями? Возможно, у нашей философии больше общего с их, чем тебе кажется.
— Да ты поэт, — сказал Юури задумчиво. — Хорошо. Мы пойдем в дельфинариум. Только не вздумай брать меня за руку — я не твоя девушка.
Дельфинариум. Кто-то, кто берет за руку... не самого Вольфрама, а Юури.
Мурата Кен.
Это имя заставило Вольфрама сцепить зубы.
Именно тогда он и начал вспоминать.
Юури стал его другом. С каждым днем они проводили вместе все больше времени, привязанность — влюбленность — Вольфрама крепла все больше, а Юури не воспринимал ее всерьез.
С каждым днем Вольфрам все больше вспоминал. Шин-Макоку, вязаных зверей Гвендаля, которых считал настоящим произведением искусства, гигантских кальмаров, которых боялся еще больше, чем корабельной качки — во время путешествий по морю его всегда тошнило; неповторимое чувство заключенного со стихией контракта, огненных языков, расцветающих на ладони; женские платья, которые ненавидел носить, и то, как однажды упал в снег спиной, пытаясь выглядеть круто, и отбил себе копчик, и знакомство с Юури, и пощечину, которую Юури ему закатил. То, как собирался сражаться с пиратами, одетый в один банный халат и полотенце, и бросил меч, только когда Юури приказал; то, как остановил Юури, когда тот представлял его королю Сарареги, и тот потом, не подозревая об их помолвке, подкатывал к Юури, стараясь превратить их жизнь в ад; то, как разорвал помолвку, потому что — и в этом Мурата был прав — знал о Юури гораздо меньше, чем о себе.
Но никто не может узнать другого человека лучше, чем себя, разве нет?
Противоположности притягиваются: в один прекрасный день Вольфрам понял, что помнит все, что попался на ту же удочку, как и прежде, что любит Юури — и не может ничего с этим поделать.
Они навсегда останутся друзьями — и там, и здесь. Его мечты о том, как он обернет член Юури пальцами и направит в себя, погрузит до основания, закрепив этим свое право на Юури, — эти мечты так мечтами и останутся. Им не суждено сбыться.
Он обречен на то, чтобы страдать.
«Сила вашего воображения гораздо больше, чем вы думаете. Вы можете избавиться от страданий, от чувств к его величеству, от этой материи и этой жизни — следует только захотеть. Я говорю не о смерти, а о «сбросе» этой реальности. Вы способны на нее и даже вспомните, почему, если постараетесь».
Вольфрам не хотел ничего «сбрасывать». Он хотел вернуться к началу, в Шин-Макоку — там он, во всяком случае, был собой.
Стоило подумать об этом, как окружавшая реальность выцвела и поблекла.

***

— Беги!
Вольфрам открыл глаза. На него смотрела растрепанная женщина с красными, как у Аниссины, волосами.
Нет. Более темный цвет, скорее, ближе к бордовому.
Как ее зовут, подумал Вольфрам.
Ах, да. Фру Талла. Эта женщина приютила его после того, как отца выследили и убили. В Большом Шимароне не любили мазоку, отец зря отправился сюда с дипломатической миссией и Вольфрама с собой тоже взял зря.
Вольфрам не мог его защитить. Вольфрам не был Конратом, а отец Вольфрама не был Данхиллом Веллером — не настолько хорошие мечники, к тому же — мазоку, слабевшие в человеческих землях, где полным-полно хосеки, камней, высасывающих магическую силу.
Фру Талла была полукровкой, мазоку наполовину. Отец сумел договориться с ней и передоверить ей Вольфрама перед своей смертью. Фру Талла должна была доставить Вольфрама на родину, но это представляло изрядные сложности: война с мазоку была в самом разгаре. Поговаривали, у мазоку появился новый король, с черными глазами и волосами, «проклятый демон», которого все отчаянно ненавидели.
В таких условиях перемещаться, что по суше, что по морю, было опасно. Поэтому фру Талла и Вольфрам стали жить в брошенном доме одной из деревень, представившись матерью и сыном. Волосы фру Таллы были привычного для людей цвета, сам Вольфрам прятал их под платком или капюшоном и назывался слепым — чтобы скрыть цвет глаз за прозрачной на самом деле повязкой.
Они жили так год или чуть меньше, пока их не раскрыли. Вольфрам повязал платок недостаточно надежно, когда колол дрова, и пробегавшая мимо сельская девочка увидела его волосы. Вольфрам понадеялся, что она ничего не заметила, а если заметила, то не поймет или не скажет — за прошедший год он немало времени провел с сельскими детьми. Они слушали его, поддерживали предложенные им забавы, а еще он угощал их медовыми сотами — фру Талла работала на соседской пасеке.
Девочка, заметившая Вольфрама, точно была среди этих детей; эта девочка его и сдала. За ним и фру Таллой пришли ночью, начали ломиться в дверь. Тут-то Вольфрам и вспомнил о верном клинке, и сжал зубы, готовясь подороже продать собственную жизнь.
А потом... что-то случилось. Он будто на время отрубился.
— Беги! — кричала фру Талла, а дверь все так же сотрясалась от ударов. Вольфрам заметил в руках у фру Таллы складной арбалет — кажется, чего-то он о ней не знал.
— Бежать некуда, — сказал ей Вольфрам.
— Задняя дверь, — она не удостоила его и взглядом, и тогда Вольфрам вспомнил: а ведь правда. Задняя дверь. Оттуда не доносилось ни звука, быть может...
— Только с тобой.
— Я их задержу, — огрызнулась фру Талла, почему-то напомнив Конрата. Тот, наверное, повел бы себя точно так же...
Он и повел — когда велел им с Юури скрываться от пиратов в шкафу.
Юури?
— Знаешь, — Вольфрам оттеснил фру Таллу плечом, — я не собираюсь жить вечно. Смерть все равно придет за мной, рано или поздно, поэтому я хочу прожить как можно дольше. Как можно больше успеть. Мне не по нраву тратить свое время зря, и терять его, оправдываясь тем, будто в новой жизни можно будет начать заново, «сбросить» все, что было раньше... это мне не по нраву тоже. Поэтому через заднюю дверь уйдешь ты. Не волнуйся обо мне — я выживу.
«Во что бы то ни стало».
Пятый принцип герметизма, принцип ритма, гласил: маятникообразное колебание проявляется в существовании мира. Вправо-влево; ритмы компенсируются, и это движение — оно как секс, гарант того, что все продолжится. Все течет, все изменяется, переходит из одного состояния в другое...
Только убеждения вечны. Может, это и есть душа?
Внезапно удары в дверь — надежную, крепкую, они с фру Таллой ставили ее вместе, — прекратились. Вместо этого послышались крики и звон оружия, а потом прозвучал молодой голос:
— Я — действующий мао, двадцать седьмой правитель Шин-Макоку, Шибуя Юури Харадзюку Фури. Могу я поговорить с Вольфрамом фон Бильфельдом?
— Стой, — фру Талла повисла на нем, вцепившись не хуже клеща. — Не открывай, это может быть ловушка!
Но Вольфрам все равно открыл. Он знал, что это не ловушка — по голосу Юури.
Достаточно было услышать этот голос... а потом — увидеть Юури... Чтобы понять: ничего не изменилось.
Он полюбит Юури любым, в какой угодно вероятности — и в какой угодно вероятности у них, скорее всего, ничего не получится.
Оставалось только смириться.

***

Фру Талла и Аниссина нашли общий язык. Этого следовало ожидать.
— Они теперь весь замок разнесут, — вздыхал Юури — здешний его вариант мало чем отличался от привычного Вольфраму. Впрочем, и Юури из университета был таким же.
— Замок Гвендаля, скорее, — уточнил Вольфрам. — Замок Клятвы-на-крови так просто не рухнет.
— Ты говоришь со знанием дела, — Юури глубоко вздохнул. — Хотел спросить... ты не против, что я стал мао?
— Тебя выбрал Истинный Король. Как я могу быть против? — излишняя мягкость в голосе. Ее не должно было быть, но Вольфрам так и не научился сдерживаться. — Да и о подданных своих ты, похоже, заботишься. Спасибо, что спас фру Таллу.
— Она и сама бы могла себя спасти, — фыркнул Юури. — Элитный боец, спецагент его превосходительства.
— Гвендаля?! — удивился Вольфрам. Этого он не знал — фру Талла никогда не отличалась особой разговорчивостью. Да он и не привык лезть в душу женщинам, если, конечно, это не была Грета.
Грета. В этой реальности она еще не появилась. А может, и не появится.
Вольфрама захлестнула черная тоска. В его отношениях с Юури и тут ничего не изменится, он в этом даже не сомневался. Так мало того, здесь даже Греты нет. И Конрат тут... погодите-ка. Где в этой реальности Конрат?
— Единственная выжившая после битвы при Руттенберге, — продолжал Юури. — Прошла испытание на верность, устроенное родом фон Гранц, после чего к полукровкам по всему Шин-Макоку стали относиться куда как лучше... Хотя об этом ты, конечно, знаешь больше меня.
«Единственная выжившая».
Единственная.
Значит, Конрат...
Не стал Руттенбергским львом, защитником Юури, взрослым. В этом варианте реальности у него не было шанса повзрослеть; никто не станет ерошить Вольфраму волосы, как ребенку, и побеждать его в тренировочных поединках; некого будет вдохновенно ненавидеть, никто не предаст, перейдя на сторону Великого Шимарона.
Кулон фон Винкоттов похоронили вместе с Конратом, вспомнил Вольфрам и рассмеялся. Он смеялся так долго, а потом понял, что плачет, а Юури сидит рядом и молча гладит его по спине, не пытаясь утешить — просто оставаясь рядом.
— Это принцип причины и следствия, — сказал Вольфрам, хотя вряд ли этот Юури мог его понять. — Шестой принцип герметизма. Случайностей не существует, все имеет свою причину и следствия. То, что кажется случайным... не является таковым. Закон... действует для разных планов причинностей. Сначала они были просто далеко, мои братья и мать, а теперь...
Он сорвался в рыдания, и Юури говорил какую-то чушь, пытаясь отвлечь. Потом обнял — так они и сидели, пока Вольфрам не почувствовал чужие губы на своих соленых губах.
Шибуя Юури, Харадзюку Фури, целовал его — сам, по собственной инициативе, как Вольфрам того всегда и хотел.
Для этого потребовалась такая малость — всего лишь дать Конрату умереть.
А возможно, и Грете. И еще многим другим — Йозак и остальные выжившие при Руттенберге тут не вернулись, только фру Талла. Зато Юури — у них с Юури все могло получиться, почему нет, другие обстоятельства знакомства, и Вольфрам убит горем, которое сам себе создал, Вольфрам смиренен, наконец-то не эгоистичный бездельник, контролирует себя, думает в первую очередь не о своем благе, но как же это больно, чудовищно, муки неразделенной любви — ничто по сравнению с болью, которая настигает, когда теряешь свои корни.
Вольфрам оттолкнул Юури прежде, чем понял, что делает, и тот отстранился — с таким выражением лица, будто и не заметил отказа, будто у него болело не за себя — за Вольфрама.
— Не надо, — сказал он, — не плачь. Ты такой красивый... больно видеть слезы на твоем прекрасном лице.
Юури из привычного Вольфраму мира тоже говорил такое — не ему, Гюнтеру.
«Ты очень красивый», — сказал тот Юури, с которым Вольфрам учился в одном университете.
«Хани-чан? У тебя все нормально?» — спрашивал Юури, с которым Вольфрам познакомился в первую очередь, его, настоящий Юури.
Юури называл его «сладеньким» и не хотел разрывать их помолвку.
Юури торопился сбежать от него, чтобы не ломать устоявшиеся в его мире культурные традиции, чтобы не сдаться осторожным прикосновениям Вольфрама, чтобы не соединить с ним тела, а затем и души — он не хотел делать это, пока не почувствует себя достаточно взрослым.
Вольфраму, как обычно, не хватило терпения.
В один миг все связи и узы, которыми он был оплетен, встали перед мысленным взглядом Вольфрама, будто сеть направлений на военной карте: он вовсе не оставался для Юури «другом», вовсе не придавал материи больше значения, чем душе, вовсе не ошибался.
Он делал все правильно — и делал бы и дальше, не скажи ему Мурата...
«Вы можете избавиться от страданий, от чувств к его величеству, от этой материи и этой жизни — следует только захотеть».
Мурата не соврал. Вольфрам не забыл своих чувств к Юури, они жили в нем по-прежнему, но другие, горькие, оказывались сильнее, вытесняли то, что он испытывал раньше. Еще немного — и он возненавидит этого Юури, доступного, хотя тот ни в чем не виноват.
Еще немного — и он возненавидит себя.
«Я говорю не о смерти, а о «сбросе» этой реальности. Вы способны на нее и даже вспомните, почему, если постараетесь».
Почему?! Мурата сказал так, запустил эту смену реальностей — зачем это было ему нужно? Как ему это удалось?
«Если постараетесь».
Ларец.
Огненный ларец в Шин-Макоку, от которого Юури велел избавиться.
Вольфрам не сумел. Он пытался, но обретший плоть Истинный Король сказал ему: зачем? Ведь ларец — это часть твоей стихии, часть тебя самого. Он был прав, и Вольфрам не смог уничтожить ларец. В первый раз он сумел сдержаться, не сказал Юури о ларце ничего, а потом повстречал Мурату, только это был не Мурата.
Истинный Король.
Тебе не нужна эта реальность, сказал Истинный Король, пусть и другими словами. Откажись от нее, создай лучшую. Ведь есть ларец — ты скрываешь его от других, от себя самого; он способен наделить тебя невиданной силой. Изменить миры. Добиться того, чего ты хочешь... а попутно — уничтожить тех, кто мешает мне. Отодвинуть их в сторону, убить изменившимся поворотом событий. Ведь зачем они тебе нужны? Эта жизнь причиняет тебе только боль. Выбери для себя другую.
Дьявольский соблазн — в духе Истинного Короля, правителя демонов-мазоку.
Совершенно не в духе Юури.
«Если сила ларца — это моя сила, значит, я могу ею управлять».
Не слушая, что говорит здешний Юури, Вольфрам прикрыл глаза и попытался представить ларец. Это было тяжело — сперва Вольфрам почувствовал себя гребцом на галере, но потом...
«Я хочу прожить свою жизнь. Хочу ошибаться и терпеть поражения, чтобы побеждать снова. Хочу любить Юури, ведь он любит меня — я вижу это, оказавшись в стороне. Хочу быть с братьями и Гретой, и чтобы Аниссина дальше проводила свои сумасшедшие опыты. Хочу, чтобы Мурата и Йозак по-прежнему поддевали меня, а Гизела одергивала. Хочу, чтобы вернулся Конрат — вместе мы с Юури сможем его вернуть. Хочу быть собой, а не кем-то другим — именно опыт, счастливый и нет, вынесенный из жизни, делает меня собой».
Мир закружился колесом, заставляя почувствовать себя как во время самой худшей качки.

***

— Принцип пола правит миром, — вещала Аниссина, назидательно воздев вверх указательный палец. Вольфрам моргнул — правда Аниссина. Не неизвестная преподавательница античной философии и не фру Талла, в которых он тщетно пытался ее узнать. — Седьмой принцип герметизма. Согласно ему, все сущее имеет два начала, «пола», и взаимодействие этих начал — причина любого творчества. Как физического, так душевного или духовного...
— Мне больше нравится принцип полярности, — перебил ее Юури. — Он говорит не о полах, а о взаимодействии двух разных начал. Это может быть не пол как физическая или социальная условность, а... разница в энергетике, например. В современном мире пол — выбор каждого, на Земле его смена вскоре станет делом столь же повседневным, как смена одежды.
— Поддерживаю, — сказала Аниссина. — Мне нравится. Философия, о которой рассказал его высокопреосвященство, заметно устарела... О, этот жестокий патриархальный мир!
Вольфрам переводил взгляд с Аниссины на Юури, пытаясь понять, где оказался. Вместо этого он понял другое: Аниссина, кажется, вот-вот утащит Юури, чтобы он помогал ей с опытами. Этому требовалось помешать любой ценой: Вольфрам был недостаточно смел, чтобы отбивать у Аниссины Гвендаля, но с Юури следовало рискнуть.
— Бежим, — скомандовал он, хватая Юури за руку и увлекая за собой. Как ни странно, Юури не стал вырываться, пусть и бормотал себе что-то под нос.
И это бормотание вернее прочего сказало Вольфраму: он дома. Наконец-то.
Нужно будет сказать Юури про ларец. И, конечно, возобновить помолвку, если он уже успел ее разорвать. А еще — спросить Юури прямо о его чувствах. Вряд ли он соврет — после пережитого Вольфрам был в нем куда больше уверен. Хотя, может, вовсе и не в нем, — в себе.
Но это все подождет; а пока они просто бежали, держась за руки, и жизнь казалась Вольфраму прекрасной, как никогда прежде.


@темы: Kyou Kara Maou, из жизни, фанфики

URL
Комментарии
2016-11-09 в 20:28 

katsougi
безликий
Ура! Ты его выложила сюда! Тащу.

2016-11-09 в 20:32 

Laora
Милосердие выше справедливости (с)
URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Множество граней самоанализа

главная